Харьковское общество психоанализа и психотерапии
Харьковское общество психоанализа и психотерапии
Харьковское общество психоанализа и психотерапии
Харьковское общество психоанализа и психотерапии

Д.Розенфельд. Глава из книги «Душа, разум и психоаналитик. Создание психоаналитического сеттинга с пациентами с психотическими аспектами личности».

 Д.Розенфельд

 «Душа, разум и психоаналитик. Создание психоаналитического сеттинга с пациентами с психотическими аспектами личности».

 Глава 1.

Одиннадцатое сентября 1973 года: военная диктатура и психотический эпизод

 

 Даже в таком далеком от реальности состоянии галлюцинаторной

спутанности... в то же время в одном из уголков

души прячется нормальный человек.

Фрейд, (Freud, 1940а)

 

В этой главе я представлю клинический материал, связанный с историей молодого пациента, который может быть рассмотрен как парадигматический случай, иллюстрирующий последствия, производимые военными диктатурами, очень схожие в нескольких Южно-Американских странах.

С точки зрения методологии, продолжать мыслить психоаналитически через призму динамики бессознательного пациента в переносе, а также исследовать инфантильный мир пациента, несмотря на реальные травматические события, от которых он страдает, является нелегкой задачей для терапевта. Особенно, если речь идет о переводе на вербальный уровень ужасного травматического опыта полуторагодовалого ребенка, отданного на воспитание соседу, в то время как родители, похищенные военными, содержались в заключении и подвергались пыткам.

Травматический опыт ребенка, неподготовленного к ожиданию опасности, столкнувшегося с ужасным, резким исчезновением матери и отца, очень тяжело поддается проработке. Этот травматический опыт остается навсегда высеченным в детской восприимчивой психике, что приводит к высокой чувствительности и страданию в отношении расставаний и отвержений. По этой причине я пытался обращать особое внимание на наши разговоры с пациентом о расставании в конце каждой сессии (см. сессию, в которой пациент превращается в бабочку).

Бабушка пациента взяла на себя ответственность за ребенка и сыграла фундаментальную роль в восстановлении утраченных внутренних и внешних отношений.

Факты из детства и семейной истории появлялись в сессиях в спутанном, беспорядочном виде, а иногда без слов разыгрывались в ходе сессии. Они собирались, реконструировались, демонтировались и реорганизовывались вновь в психике пациента, а также и моей.

Разыгрывая свою детскую историю в сессии, пациент разрывал подушки, надевал грязную одежду и вел себя как 18-ти месячный младенец.

В течение интервью я постепенно узнавал, как его родители преследовались и подвергались пыткам военными и секретными службами диктаторского режима Пиночета.

Им удалось бежать из своей страны, Чили, и спрятаться в аббатстве в Бразилии. Но и там они были настигнуты секретными службами, так как диктатура в Бразилии – такая же, как в Аргентине, Уругвае и Чили – организовала «Кондор План», в соответствии с которым преследованиям, пыткам и казням подвергались все противники режима.

Позже семья смогла тайно переехать в пригород Буэнос-Айреса, где они и остались жить.

Клиническая история, которую я описываю, касается психоаналитического лечения пациента в Буэнос-Айресе после того, как он вышел из психиатрической больницы, где находился из-за психотического эпизода.

В названии главы упоминается историческая дата – 11 сентября 1973 года: день государственного переворота в Чили, когда Пиночет приказал атаковать президентский дворец и когда был убит избранный в свободных выборах президент Сальвадор Альенде и члены его Кабинета.

Но это другая история.

 

Абеляр

 

Методологические проблемы

 

Мой подход к лечению этого пациента включал внимание к реальности – реальности исчезновения родителей, когда Абеляру было 18 месяцев, и реальности последовательного разрушения семейных отношений. С другой стороны, я старался продолжать мыслить как психоаналитик, чтобы понять его внутренний мир, а также перенос и повторение инфантильной травмы и психоза в переносе.

Вопрос в том, возможно ли оставаться психоаналитиком со строгими рамками холодной научности и избегать того, чтобы быть тронутым и потерять свою позицию при столкновении с ужасными фактами правления кровавых диктатур, разрушающих жизни и души. В этом сложность описываемого случая.

Хотя я не мог вынести за скобки мой интенсивный эмоциональный отклик на описываемое пациентом, я пытался работать инструментами психоаналитической науки (Klimovsky, 1971, 1980a).

Клинические и теоретические выводы и модели, использованные в этой работе, могут быть применены к другим похожим случаям.

Что касается аналитической техники, я старался быть очень осторожным и не слишком вторгающимся, избегая поспешных интерпретаций и учитывая хрупкость пациента, так как я понимал, что слова могут чувствоваться им как применение пыток (см. сессию, когда он сказал: «Не пытайте меня, доктор»).

Я также осторожно ожидал подходящего материала для того, чтобы интерпретировать его сексуальную проблему, смешанную во внутреннем мире с пытками и сексуальным насилием, которым подвергалась его мать в руках военных.

В финальные выводы я включил раздел о ранних детских источниках психической спутанности, частично связанной с запутывающими семейными посланиями с двойным смыслом.

Роль отца и эдипальный конфликт также будут описаны в финальных выводах.

Я скажу также о спутанной идентичности (самости), связанной с женским телом матери и фантазиями пациента о своем внутреннем мире. (Пример: как-то пациент говорит: «Правда в том, что иногда, когда я просыпаюсь и смотрю на себя в зеркало... я думаю, что вижу лицо моей матери...»).

Я отобрал материал так, чтобы показать, что происходит в переносе между пациентом и аналитиком, включая отыгрывания вовне или разыгрывания на сессии с амплитудой от рыдания к насилию и интенсивные контрпереносные эмоциональные переживания терапевта.

Я использовал несколько моделей, которые были полезны для понимания психической динамики и моментов психотической спутанности.

Пациент воссоздает в переносе моменты первых месяцев жизни и его психотический эпизод.

Одна из использованных моделей – «аутическая инкапсуляция»: инкапсуляция аспектов хороших инфантильных отношений в психике пациента (Rosenfeld, 1992b).

Другая модель состоит в том, что перед лицом серьезной реальной травмы все интроекции и интроективные идентификации могут исчезать.

Опираясь на две модели, я двигаюсь между двумя полюсами проблемы: один – это возможность того, что все интроецированное может исчезнуть; второй – что более здоровые аспекты лежат «аутически инкапсулированные» в различных областях ментального пространства. Когда интроекции исчезают, они могут иногда быть восстановлены. Мой опыт лечения выживших узников нацистов в Европе показывает, как одни вспоминают собственные имена или язык их детства – немецкий, итальянский и так далее – только десятилетия спустя, а другие помнят песни и музыку ранних лет.

Пациент, которого я описываю, был уверен, что он так же потерял свои внутренние и внешние эмоциональные связи.

Кроме психотических моментов пациента и психической спутанности, мы также постепенно открывали семейную систему коммуникации: двойные послания и противоречивые сообщения, а также искаженное восприятие реальности, особенно у его матери. Важно было исследовать путающие сообщения с двойным смыслом, которые склонна была посылать Абеляру мать, а также способ, которым она искажала его восприятие реальности – иногда это были простые бытовые разговоры, но они оказывали значимый след в юной психике пациента. Например, она могла сказать ему, что ходила поговорить с психоаналитиком, потому что ее просили сделать это, что не соответствовало реальности. Эта искаженная коммуникация составляла семейную базу психопатологии и психической хрупкости пациента в дополнение к собственной динамике и психопатологии. Роль отца также имела значение, как мы увидим в теоретических заключениях.

В некотором смысле психоаналитик становится учителем для пациента, учителем, знакомящим пациента с другим взглядом на внешнюю, и, конечно, внутреннюю реальность.

Психоанализ – это не только исследование пациента аналитиком, это еще и попытка обучения пациента стать эпистемологом самого себя.

 

Лечение

 

Первое интервью

 

Первое интервью я был вынужден провести в доме бабушки Абеляра, с которой он жил.

Пациент, молодой человек 23 лет, едва поднимался с постели и был полностью изолирован.

Я пришел к нему около 11 часов дня.

Он вошел в комнату еще сонный, неопрятный и грязный. Я подумал, что он находится под действием сильнодействующих препаратов.

Пациент и его бабушка – очень добрый и нежный человек – сказали, что он не в состоянии еще проснуться, и он ушел обратно в кровать. Вернулся он только в 2 часа дня.

Когда он все же пришел в себя, мы стали говорить о его будущем лечении, и он спросил меня, можем ли мы выпить кофе в кафе на углу, потому что он не хочет, чтобы его бабушка слышала разговор. Я согласился.

 

Пациент вышел со мной на улицу, неопрятный и растрепанный. Он начал говорить о своей психиатрической госпитализации и о приеме медикаментов после выхода из клиники. Он сказал, что чувствует себя из-за них «как пьяный, с головокружением, сонным».

 

Он продолжал говорить о своем состоянии абулии и изоляции. Он объяснил, что предпочитает жить с бабушкой, которая очень нежна к нему, а не с матерью или отцом (они в разводе).

 

Он рассказал мне, что не любит ходить на танцы или вечеринки, добавив, что у него есть только несколько друзей – это хорошие ребята, с которыми он иногда выходит поесть.

 

Он проявлял интерес к тому, чтобы узнать, каким могло бы быть его лечение у меня, и мы говорили об этом. Мы договорились о еще одном интервью в 5 часов вечера.

 

В этом промежутке я разговаривал с психиатром, лечащим его медикаментозно, приятным и корректным коллегой. Я сказал ему о том, что пациент кажется мне слишком нагруженным лекарствами. Семейный терапевт также пришла поговорить со мной, намекая, что она не может поверить, что юному Абеляру требуется индивидуальная терапия, так как «она уже лечит его семью».

В 5 часов вечера я снова встретился с пациентом. Он выглядел более опрятным и сказал, что принял душ.

 

Я рассказал ему о беседах с психиатром и семейным терапевтом, которая лечила его и его семью. Абеляр посмотрел на меня с удивлением и сказал, «Но... но я не хожу на эти семейные встречи. Она лечит только мою мать и сестру, иногда зовет моего отца...» Я не скрывал свое удивление и раздражение, и рассказал ему то, что «семейный терапевт» сказала мне.

 

Чуть позже он сообщил мне, что ему захотелось поужинать с другом этим вечером. Он добавил, что вообще-то он очень редко выходит с друзьями.

 

Затем мы разговаривали о терапии и о том, что один из его родственников согласился оплатить ее.

 

Они с бабушкой решили, что он переедет в дом его тети, которая живет возле моего офиса, потому что сейчас он жил с бабушкой довольно далеко – в другом городе, южнее Буэнос-Айреса.

 

Я предложил ему ежедневные сессии, и, как в других похожих случаях, попросил приходить два раза в день первые два или три месяца. Абеляр принял мое предложение о лечении.

 

Затем я объяснил, на что может быть похоже это лечение. Я сказал, что всегда начинаю терапию очень интенсивно в таких случаях.

 

Книга распалась (первая сессия)

 

Абеляр пришел в мой офис. Он переехал в дом тети, которая живет рядом со мной, и это дало возможность проводить ежедневные сессии.

 

Внешний вид пациента в полном беспорядке: он в шортах и в теннисной обуви, слишком большой для него, в толстых носках разного цвета, спадающих на лодыжки; у него волосатые ноги, грязная футболка, ковбойская шляпа над свисающими волосами.

 

Он сразу же сказал мне, что пришел прямо из дома тети; я спросил его: «Как ты? Как дела?» Ответ пациента удивил меня. Он сказал: «Хорошо, я чувствую себя хорошо из-за алкоголя». Затем он добавил: «Я не знаю что делать, я просыпаюсь в 5 утра, я не знаю что делать, я не знаю что делать... Я хожу по кругу и читаю. Я просыпаюсь, я хожу по кругу, я иду гулять. В 5 часов утра никого нет на улицах города».

 

Я спрашиваю, был ли это кошмар во сне, или он видел что-то, из-за чего внезапно проснулся. Пациент отвечает мимоходом: «Я бродил один». Я спрашиваю: «Думал ли ты о том, чтобы прийти сюда или позвонить мне ночью?» Пациент отвечает только: «Я не знаю, я не знаю, я бродил и бродил». Затем он рассказывает мне, что проделал весь путь до центра, где находятся некоторые книжные магазины, в которых он прочитал несколько страниц поэзии. Он добавляет: «Как здорово! В Буэнос-Айресе есть магазины, которые открыты ночью». (Я думал о переносных отношениях: что в этом новом лечении он исследовал место, куда он мог бы прийти и быть принят).

 

Затем пациент говорит, что пошел по одной очень известной улице в центре. Хотя он предпочитал говорить о книге поэзии, которую купил, чтобы успокоиться, я думал, что это было повествование о человеке, проснувшемся от кошмара и не могущего от него избавиться. Это было только контрпереносное чувство. В конце сессии я говорю ему, что это хороший знак, что у него была мысль прийти и получить помощь у меня, и что, когда просыпаешься из-за кошмара, хорошо иметь возможность прийти или позвонить мне. Пациент отвечает: «Да, верно, это могло бы помочь мне».

 

Пациент рассказал кое-что о прочитанном в купленной им книге, и я отнесся к этому, как к поэтическому повествованию, написанному страдающими людьми. Я не интерпретировал этого вслух, стараясь быть осторожным и не вторгающимся с этим хрупким пациентом.

 

Затем Абеляр сказал, что книга распалась. И я интерпретирую это так, что она может быть починена и собрана снова, но что он также говорит о своем рассудке, своей самости, о желании собрать себя снова, связать рассудок и самость: «С книгой, которую ты принес мне, происходит то, что происходит внутри твоей души, с тобой, распадающимся и разваливающимся, ты хочешь, чтобы я соединил и собрал тебя». И тут пациент спросил очень прямолинейно: «Значит, если что-то сломано, это можно починить?»

 

Восстановление объектов внутри

 

Абеляр продолжал говорить (даты этой истории не ясны и были уточнены по мере продвижения лечения): «Когда мне было 6 лет, мы уже скрывались от военных, а в четвертом классе старшей школы… – это была та соломинка, которая сломала спину верблюду... – мой отец подал на развод».

 

Я вмешиваюсь, говоря: «Соломинка – развод – это разорвало книгу, то есть твою душу, разорвало твою голову, затем был психоз, госпитализация».

 

Пациент погружается в длительное напряженное молчание; казалось, он был тронут моей интерпретацией.

 

В конце сессии он говорит: «Вы слушали меня, но я не знаю, интересно ли Вам, или страдаете ли Вы, как я». И он добавляет: «Вы правильно поняли меня, Вы приехали в мой город, чтобы провести интервью со мной... буду ли я способен быть независимым?»

 

Затем он добавляет: «Я боюсь жизни, д-р Розенфельд. Я надеюсь, Вы поможете мне на этот раз, Вы понимаете?.. Я боюсь отношений с людьми...»

 

Я отвечаю, что, может быть, с тех самых пор как он увидел меня, он боится или не доверяет мне....

 

Он отвечает: «Вы говорите уверенным голосом, а я говорю слабым голосом... не очень сильным...»

 

К концу сессии он рассказывает о матери; говорит, что если делиться с ней проблемами, она начинает плакать. Я говорю, что я, д-р Розенфельд, другой.

 

Абеляр говорит: «Мой дорогой дедушка был жестоко убит диктатурой. Они все исчезли!»

 

Я интерпретирую: «Абеляр, самое ужасное исчезновение в том, что ты веришь, что они исчезли также внутри твоей психики. Внутри твоей психики, не только снаружи. Моя работа – попытаться восстановить для тебя маму, папу, дедушку внутри тебя, чтобы ты не чувствовал себя совершенно пустым».

 

(Его дедушка, журналист оппозиционной газеты, был подвергнут пыткам и убит. Его тело было оставлено в машине на центральной улице города Кордобы в Аргентине. Это являлось предупреждением для оппонентов режима, что они будут преследоваться так же в любой стране, где бы они ни жили. Это и носило название «План Кондора»).

 

Сломанная душа – разорванные подушки

 

На эту сессию в начальном периоде лечения Абеляр пришел точно в назначенное время. В материале сессии я покажу, как он снова переживает и отыгрывает внутри психоаналитического сеттинга что-то похожее на то, что происходило в психотическом эпизоде.

 

Я интерпретирую, что ему нелегко выносить происходящее в его внутреннем мире и то, что произошло в реальности. И что моя работа – контейнировать его и помогать облекать это в слова. Мы видим, как впервые становится возможным для пациента назвать и описать словами ужасные пытки, которым подвергалась его мать. Он также теперь способен проиграть то, что случилось с ним в психотическом эпизоде: сломанные вещи, насилие, поедание сырых зерен. Он повторяет в сессии физическое состояние, напомнившее мне одного шизофренического пациента, которого я когда-то видел.

 

Сломанные вещи – это выражение его сломанной души: контейнер сломан, или, в сессии, подушки. Он показывает мне, что его душа сломана и фрагментирована, разорвана на куски, как книга в сессии ранее.

 

Как обычно случается с подвергшимися пыткам или выжившими после концентрационных нацистских лагерей, его родители никогда не рассказывали Абеляру подробности того, что случилось, но он слушал возле двери, когда мать рассказывала об этом некоторым друзьям.

 

В какой-то момент мои контрпереносные чувства становятся настолько интенсивными, что после я не в силах произнести ни слова, и только позже начинаю говорить ему, что «невыразимое пытается найти выход в словах».

 

И затем я интерпретирую состояние его внутреннего мира и то, что «все это до сих пор продолжается внутри, в его душе».

О Лир!

 

О Лир, теперь стучись

В ту дверь, откуда выпустил ты разум

И глупость залучил!

                                              Шекспир, Король Лир (Акт 1, Сцена 4, пер. Б. Пастернака)

 

Пациент начинает сессию с того, что говорит, как сильно он страдает. Я интерпретирую: «С моей поддержкой ты можешь говорить о грустном, о том, что нелегко терпеть... Но также к тебе начинают возвращаться хорошие моменты, которые есть у тебя внутри, и которые ты ощущал время от времени в своей жизни....»

 

После молчания пациент отвечает: «Но я не могу выдержать это. Я не могу выдержать знание того, что они заставляли мою маму есть дерьмо, есть экскременты, вынуждали ее засунуть в рот собственные испражнения. Я слышал, как она рассказывала об этом другим людям... это горько. Я знаю, что солдаты Пиночета пытали их обоих. Я знаю, что они заставляли собак доберманов насиловать женщин. И затем люди Пиночета заставляли их есть собственные экскременты. Насилующие доберманы, дерьмо в их ртах... это то, что делала группа Пиночета, План Кондора».

 

Я не могу ничего сказать, настолько глубоко эмоциональное воздействие на меня этого рассказа, у меня мороз по коже, я парализован, слезы наворачиваются на глаза.

Абеляр молчит, словно изумленный тем, что он сказал, тем, о чем он рассказывает подробно впервые. Ужас невыразимого начинает находить выход в словах. Длительное молчание.

 

Аналитик (А): Я знаю, это ужасно, и это продолжается даже сегодня... у тебя в голове, днем и ночью... Но послушай, я – сильный человек, и я собираюсь помочь тебе.

 

Пациент встает, берет длинную декоративную подушку с дивана, переворачивает ее, ударяет ею об пол, об стену, разрывает кожу и уничтожает ее.

 

Он берет другую кожаную подушку и бьет ею об пол, о кушетку, и уничтожает ее. Он кричит.

 

Разрывает еще одну подушку.

 

Я молчу, пытаясь понять это как сообщение, невербальную коммуникацию. Контрперенос очень сильный.

 

Пациент садится, взволнованный и напряженный.

 

Пациент (П): Я не могу получить больше лекарств, я не могу получить больше меллерила (тиоридазин хлоргидрат).

 

А: Это хорошо для тебя избавиться от грусти, боли, одиночества, того невыносимого, что твоя психика не может контейнировать, оно выходит наружу, оно эвакуируется с помощью ударов и криков. Но психическая боль настолько сильна, что ты просишь о лекарствах.

 

Абеляр кричит и кричит, воет и проклинает.

 

Он берет еще одну подушку и ударяет ею об стену. В этот момент я прошу его быть осторожнее с картиной, потому что он чуть не разбил стекло.

 

Перед окончанием сессии он сказал, что думает о друзьях, которых собирается навестить, и еще об одном друге, девушке из школы.

 

 

Одежда матери; роль отца

 

 

Первые шесть месяцев пациент часто задавался вопросом о том, что происходило с его матерью и какого рода отношения у него были с отцом.

Как-то раз он описал поведение отца, в котором отражалась модель или тип его отношений с сыном: «Он звонит мне, быстро говорит, и сразу вешает трубку. Он такой… он быстро говорит и вешает трубку». И еще добавил: «...Я был совсем юным, а отец оставил для меня записочку с адресами проституток, к которым можно пойти… Я не был готов».

По мере продвижения лечения он снова и снова вспоминал различные случаи из его детства и юности, когда отец проявлял подобное отношение. Он заново открывал и реконструировал роль отца, в прошлом часто внезапно исчезающего именно в тот момент, когда сын нуждался в нем больше всего. Но в то же самое время в подростковый период у Абеляра был внутри образ отца, исполненный доброты и выполняющий защитную и направляющую роль. Как это случается, отец оставил ребенка: внезапное крушение иллюзий, вызванное теми, кому мы доверяем, приводит к особенно серьезным депрессиям.

В сессиях я интерпретировал его состояние спутанности, связывая его с неспособностью достичь диссоциации или полезного расщепления, которое помогло бы пациенту сохранить хорошие части его отца. Другими словами, отец для пациента существовал только в том случае, если сын вел себя наилучшим образом; как только это было не так, сын чувствовал исчезновение не только внешнего отца, но также внутреннего образа, «отца», которого он носил внутри себя. Эта переоценка отношений с внутренним образом отца была полезной для понимания тех моментов исчезновения или утраты внутренних объектов пациента, которые он переживал как полную пустоту. Именно это произошло, когда отец получил развод.

 

Абеляр говорит о матери: «Она рассказывала, как говорила им, что покончит с собой, если они продолжат издевательства».

 

А: Это застряло у тебя в уме, что ты должен хорошо заботиться о ней потому, что она может совершить суицид, даже сегодня. Ты веришь в это, даже сегодня.

 

П: (очень долгое молчание).

 

А: Наверное, ты думал о том, что я сказал, о том, как ты остаешься связанным со своей матерью, сопровождая ее и заботясь о ней, и о том, что, как ты сказал мне, произошло несколько дней назад, когда ты мерил на себя ее одежду.

 

Я напомнил ему о сессии, в которой он рассказал мне, что надевал вещи матери; я проинтерпретировал тогда, что это был способ не оставаться одному и жить внутри женского тела, быть сплетенным с ним.

 

Затем я продолжил: «Когда ты был один, испытывающий мучения, одинокий, как это часто бывало, когда родителей арестовывали и пытали, что ты делал, чтобы найти свою мать? В это время полной покинутости способ, которым ты пытался справиться с этим и удержаться, чтобы не исчезнуть, был в том, чтобы надевать вещи твоей матери. Это был способ быть с ней, внутри нее».

 

Пациент уставился на меня с выпученными глазами, удивленный тому, что получил отклик и возвращение этого материала, рассказанного мне несколькими сессиями ранее.

 

П: Какой кошмар!

 

В другой сессии из этого периода Абеляр говорит мне, что как-то вечером он встречался с одноклассниками и друзьями из школы, но вместо радости от встречи с ними он постепенно начинал чувствовать скуку. Он сказал: «Мне стало скучно».

 

Я интерпретирую, что возможно он сказал, что ему «скучно», потому что, оказавшись с ними, заново переживал какие-то грустные моменты, связанные со школой. Вместо того чтобы сказать «мне грустно», некоторые люди говорят «мне скучно».

 

А: Может быть, с их помощью ты многое вспоминаешь. Из-за того, что ты скрывал от себя грустные вещи, также прятались и хорошие моменты твоей жизни, как тот период в Буэнос-Айресе; грустная часть подавила тебя вчера, и это обернулась тем, что ты назвал «Мне стало скучно».

 

После долгого молчания пациент вскакивает и кричит, кричит и кричит, громче и громче.

 

П: Сукин сын! Сукин сын! Я рад, что мы пошли к дому диктатора Виделы для «escrache» («escrache» – «выцарапывать» на местном сленге – относится к публичному разоблачению, когда люди собираются возле чьей-то двери для выкрикивания оскорблений в адрес этого человека на протяжении долгого времени, многих часов, в знак протеста), чтобы разоблачить его. И я пошел тоже, и выругался на женщину из одной квартиры поблизости, которая вышла, чтобы накричать на нас. И я кричал ей: «Сука! Они здесь убили моего деда. И ты выходишь сказать нам, что мы не должны протестовать из-за шума, который мешает тебе. Сука!» Знаете что, д-р Розенфельд? Я не помню дату, когда они убили моего деда! Как ужасно! Как ужасно!

После молчания Абеляр начинает петь песню его любимого композитора с красивыми словами: «Вечеринка продолжается, люди продолжаются. Вот твой билет для борьбы...» Затем он поет еще одну песню, самбу о ком-то, кто возвращается.

Затем он говорит, что другой чилийский композитор написал поэму о политической борьбе в Чили: «Каждое воспоминание вызывает рыдание, хоть и пытаюсь сдержаться... Рыдаю с яростью о том, что вокруг, но то, что глубоко внутри... как освободить душу от черноты, что они оставили в ней... они сделали мою душу черной». (Этот поэт – Виктор Хара, чилийский музыкант и поэт, удерживаемый в заключении на футбольном стадионе с тысячами других политических заключенных во время диктатуры Пиночета. Ему отрубили руки на виду у всех заключенных на стадионе, чтобы он никогда больше не играл на гитаре).

 

А: Сегодня ты смог поделиться чувствами с помощью красивых песен об ужасных вещах: о времени, когда тебе приходилось бежать, о пытках; ты вынужден был поехать к бабушке, твой дед был убит, ты спасался Бразилии, затем – один район Буэнос-Айреса, где ты прятался какое-то время,.. затем – другой район Буэнос-Айреса, где стало возможным воссоединение с родителями... И вдруг внезапно отец уходит, бросает вас обоих... И знаешь, что случилось в твоей голове? Это разбило ее на маленькие кусочки.

 

Пациент хватает кусок бумаги и рвет его на части.

 

А: Это то, что случилось с твоей головой. То, что ты сейчас сделал с куском бумаги – это то, что случилось с твоей головой, именно так твоя маленькая голова раскололась, она не могла выдержать так много боли, она раскололась на маленькие кусочки, то, что случилось внутри твоей психики – это как разорванный кусок бумаги.

 

П: Это прошлое, которое сейчас возвращается.

 

Сумасшедший водитель автобуса

 

На протяжении этих первых месяцев лечения недоверие Абеляра к терапевту, очевидно, должно было возрасти.

Возможно, именно эта сессия ясно показывает динамику переноса. Также мы приблизились к пониманию психотического эпизода, о котором он начал говорить.

 

П: Когда я вышел после предыдущей сессии, то пошел на автобус и сказал водителю: «Билет до Бельграно». А водитель сказал: «Это не тот автобус, пересядь на другой, который идет в обратном направлении». Я перешел дорогу и сел в автобус, который идет в другую сторону. Но там водитель тоже сказал: «Нет, ты ошибся, это другой маршрут». Знаете, д-р Розенфельд? Водители автобусов – сумасшедшие, сумасшедшие... Нельзя никому доверять, они сводят меня с ума. (Долгое молчание).

 

А: Возможно, ты считаешь, что я тоже сумасшедший водитель, что я собираюсь везти тебя «куда попало» в этом лечении. Возможно, ты боишься, что я буду лечить тебя так плохо, что тебе снова придется вернуться в больницу, где ты уже был. Твой рассказ о водителях – это твой способ выразить свой страх, недоверие ко мне. Я – как этот сумасшедший водитель автобуса, и ты не знаешь, хорошо или плохо я веду это лечение.

 

П: (смеется): Ну, правда в том, что когда я был в больнице, один врач немножко говорил со мной, другой – совсем не разговаривал,.. и они только заставляли меня ходить туда сюда.

 

А: Это хорошо для тебя – выразить недоверие ко мне.

 

После долгого молчания пациент начинает петь и продолжает более 10 минут: «El mago de Tribilin, el mago de Tribilin…» («Волшебник из Трибилина, волшебник из Трибилина...»)

 

Терапевт поет с ним 10 минут – прекрасная мелодия, песня, которую поют дети в Буэнос-Айресе. Затем мы поем другую песню, которая называется «La Vuelta Manzana» («Все, что довелось пережить»).

 

П: Ура! Ура, д-р Розенфельд! Вы поете со мной, ура, д-р Розенфельд! Это было так здорово! Другой терапевт, который был у меня, все время молчал, иногда 50 минут сессии, полностью молча, это было сумасшествие.

 

А: Как долго ты был с этим психологом?

 

П: Я сразу же ушел, он не разговаривал.

 

Вдруг в ходе сессии пациент принимает очень странную позу. Его голова, опираясь на затылок, лежит на кушетке, его ноги, пятки – на столе. Остальное тело полностью висит в воздухе, словно доска, поддерживаемая с одного конца затылком на кушетке, с другого – пятками на столе.

 

А: Так ты чувствовал себя вчера, когда не было сессии – одиноким и подвешенным в воздухе, без поддержки.

 

(Терапевт вспомнил, как однажды у него был шизофренический пациент, который принял такое кататоническое положение и оставался в нем целый час).

 

После молчания Абеляр говорит мне:

 

П: В период окончания школы у меня был психотический эпизод, и они меня госпитализировали. Моей сестре было тогда 8 лет. Во время того сумасшествия я ел сырые рисовые зерна. Что бы это значило?

 

А: Ты глотаешь несъедобные вещи из жизни... Не столько сырой рис, сколько удары судьбы, боль, покинутость, убийство дедушки, пытки твоих родителей... Что еще можно сделать в такой ситуации, как не расщепить свою голову на мелкие кусочки и не выбросить их подальше? Потому что невозможно выдержать так много боли.

 

П: Это правда, так много страдания... Потом мы переехали в другой район возле метро... нет, это был другой дом... это был другой дом... Я опять перепутал. Знаете? Это было очень тяжело, когда отец ушел из дома. Видите, я опять путаю места, расстояния и даты.

 

А: Уход отца после стольких твоих страданий был как проглатывание булыжников, риса, это невозможно переварить... это невозможно проглотить.

 

П: Che («che» на аргентинском сленге – это неформальное обращение «эй» или «ты»; это обращение заимствовано от слова, которое использовали коренные жители – индейцы – на чьем языке «сhe» означает «мистер»), доктор, Вы правы. Булыжники... это то, что я переваривал в жизни».

 

Уходя, пациент говорит: «Я бы хотел провести сессию на выходных. Вы нужны мне. Вы нужны мне».

 

Страх в переносе

 

В первый год лечения было видно, что Абеляр в определенные моменты пугается большой близости с терапевтом. Следующий эпизод описывает момент, иллюстрирующий эти переживания.

 

П: Швейцар в этом здании – нацист. Он, сукин сын, хлопнул дверью после того, как я зашел. Блондин с лицом нациста... Не знаю почему, но я вспомнил массажиста в Чили, который делал мне массаж, он захватывал мою шею, и мне было приятно. Но однажды он сказал мне: «Я сделаю тебе массаж спины», и снял мои трусы, и я испугался. Он дотронулся до моей задницы... Мне было интересно, что он хочет делать.

 

А: О чем ты подумал?

 

П: Я не знаю, я испугался.

 

А: Он заставляет тебя спустить трусы, он массажирует тебя. Скажи мне, ты подумал, что он хочет с тобой гомосексуальных отношений?

 

П: Ну... да.

 

А: Ты говоришь мне о своем страхе, что если ты приходишь сюда два раза в день, и ты нуждаешься во мне, нуждаешься в психоаналитике-мужчине, может быть, ты думаешь, что ты уже не мальчик. Ты говоришь о своих страхах не быть мальчиком, о гомосексуальных страхах, связанных со мной, не так ли? Не путай чувство привязанности ко мне с гомосексуальностью. Ты всего только маленький ребенок, нуждающийся в помощи.

 

Этот клинический материал представляет переносные гомосексуальные фантазии. Другими словами, мы можем подразумевать наличие гомосексуальных фантазий, которые пациент использует в построении отношений с аналитиком.

Возможно, появление и обсуждение в течение лечения эротических или инцестуозных фантазий по поводу женщин – это способы показать себя мужчиной, которого волнуют женщины, и, таким образом, спастись от фемининных гомосексуальных эротических чувств к терапевту (Freud, 1922b).

Мы можем предположить, что он искал своего отца, играя женскую роль, веря, что это единственный способ получить любовь. Мы можем подробнее остановиться на этой теории, размышляя в терминах маскулинно-фемининной спутанности или амбивалентности.

В этой сессии его гомосексуальные фантазии по отношению ко мне проявились более отчетливо.

 

Музыка: колыбельные

 

Филомела, подпевай,

Сон отрадный навевай,

                Баю, баю, баю-бай,

баю, баю, баю-бай!

                                                                              Шекспир, Сон в летнюю ночь (Акт 2, Сцена 2)

 

Песни детства и колыбельные были отражением того здорового и сохранного, что обнаружилось в душе пациента, когда аутическая капсула, хранившая их, начала открываться. Механизм аутической инкапсуляции служит для сохранения здоровых инфантильных аспектов, и они способны внезапно появиться на сессии.

Первые песни, которые он пел на сессиях, были детскими. Некоторые из них – колыбельные. Ему хотелось, чтобы я пел вместе с ним. Например, «El Mago de Tribilin» («Волшебник из Трибилина»), которую я позже соотнес с собой, словно это я был волшебником, который лечил его.

Другой песней была «La Vuelta Manzana», очень известная детская песенка.

Он восстанавливает колыбельные, вспоминает и вновь переживает их со мной: он восстанавливает свой инфантильный мир, утраченный, когда ему было 18 месяцев.

С некоторыми тяжело нарушенными и психотическими пациентами терапевту часто приходится создавать в переносе то, что прежде не могло развиться (Boyer, 1999; Searles, 1979; Volkan, 1997 ;Wallerstein, 1988, 1993).

Появление детских песен и музыки из детства в анализе – это пример того, как скрытое или инкапсулированное может внезапно проявиться и снова стать живым. Но это не приводит к беспорядку, как часто случается, когда то, что было диссоциировано или отщеплено, резко возвращается в самость. На этот раз возвращение происходит под защитой психоаналитического сеттинга. В этот период колыбельных и детских песен требовалось двойное усилие: (1) вернуть и оживить детские песни, и (2) возвратить то, что было парализовано в развитии Абеляра с тех пор, как ему было 18 месяцев. Это – повторное приобретение частей самости (Steiner, 2006).

Я думаю, что эти части самости могут быть восстановлены только тогда, когда есть стабильность и спокойствие в отношениях, оберегающих и контейнирующих пациента. В данном случае – это психоаналитик, который помогает восстанавливать не просто детские песни, но аспекты инфантильной самости. В том слиянии или симбиозе, который отражался в пении дуэтом, пациент и я воспроизвели симбиоз с родителями, прерванный и разрушенный, когда пациенту было 18 месяцев, что остановило развитие и помешало более здоровому прохождению подросткового этапа.

Музыка, которую напевал Абеляр, представляет разные периоды жизни пациента. Можно полагать, что через пение дуэтом с терапевтом он соединял различные периоды и аспекты его самости.

В конце первого года лечения у нас было много таких, как эта, сессий, где музыка формировала сильную эмоциональную связь между пациентом и терапевтом.

В этой же сессии есть очень трогательные моменты, когда Абеляр выражает свои отношения со мной с помощью песенки. Я пытаюсь включиться в эту эмоциональную связь с ним через музыкальную игру. Он начинает петь «El pasado me condena» («Прошлое осуждает меня») и танго «Volver» («Возвращение»): «Возвращаюсь с высохшим лицом, снега времени посеребрили мне лоб», продолжает петь и приглашает меня. Мы поём вместе. Он намного более расслаблен.

 

П: Я чувствую себя менее зависимым и скованным от таблеток. Д-р В., поменявший назначение, – всемирно известный врач. Мой психоаналитик – доктор Розенфельд. Какое отличие от того психолога! Тот не разговаривал. Зря потраченные годы! Я спою одну песню кубинского композитора Сильвио Родригеса и другую – женщины из Венесуэлы. Знаете, у меня была венесуэльская девушка. Я спою песню, которая называется «Los Tontos» («Дураки»). Она о том, верить или не верить кому-то. Я много пою, да? Знаете, на футбольном матче, на который я ходил, я начал петь вместе с фанатами. «Dale Boca, Dale Boca» («Давай, Бока, давай, Бока»). И сегодня мне хочется петь то же самое: «Dale Dr Rosenfeld, dale Dr Rosenfeld» («Давайте, д-р Розенфельд, давайте, д-р Розенфельд»). Мне снова хочется петь. Наверно, и правда, что-то возвращается? После стольких лет.

 

Тут он говорит на английском:

 

П: Я здесь, д-р Розенфельд, я верю Вам, и я «сумасшедший с Вами», но все же сумасшедший. Сумасшедшим (продолжает на испанском) был этот водитель автобуса. Возможно, Вы тоже сумасшедший. Что вы думаете, если вместо того, чтобы говорить об этом, мы споем «El Dia que me Quieras» («Этот день, когда ты любишь меня»)? «Этот день, когда ты любишь меня, эта роза, в чью красоту в ее самом прекрасном цвете ты оденешься для вечеринки... В этот день, когда ты меня любишь, будет только гармония, рассвет будет ярким». Это самое поэтическое и нежное танго, спетое небывалым идолом аргентинской песни Карлосом Гарделем. Давайте споем дуэтом танго «Volver»: «Возвращаюсь с высохшим лицом, снега времени посеребрили мне лоб. Чувство, что жизнь есть дуновение ветра, что двадцать лет – это ничто, что мои лихорадочные глаза, блуждающие сквозь тени, ищут тебя и называют твое имя...»

Как прекрасно петь дуэтом, «Сhe, д-р Розенфельд» («Эй, доктор Розенфельд»)!

 

А: Ты нашел способ, как мы можем быть объединенными, смешанными. Это момент уверенности во мне.

 

Эта сессия в целом, пение дуэтом вместе было такой эмоциональной коммуникацией, которую я редко видел в моем офисе: эмоциональная коммуникация через эстетику музыки и поэзии. (По правде говоря, это великолепно – иметь пациента, который после лечения в психиатрической больнице мог взаимодействовать с помощью эмоций, красоты и эстетики  поэзии и музыки).

 

18-ти месячный младенец на сессии

 

Дни и ночи прошли после вспышки отчаяния, но однажды утром он проснулся, посмотрел на потертые вещи вокруг него, и почувствовал необъяснимо, как тот, кто узнал какую-то музыку или голос, что все это уже случалось с ним, и что он встретил это со страхом, но также с радостью, надеждой и любопытством. Затем он погрузился в свои воспоминания, которые, казалось, были бесконечны, пытаясь извлечь из этого головокружения моменты, которые он утратил.

                                                                               Хорхе Луис Борхес, El Hacedor (в Borges, 2001)

 

Эта сессия является примером регрессии в переносе. Абеляр воспроизводит травматическую покинутость родителями в возрасте 18 месяцев. Но в этот раз он может вербализовать эти переживания, и быть контейнированным на сессии. Мы увидим его страх распада (бабочка), когда он прощается перед поездкой.

После 12 месяцев лечения, ближе к концу года, он задумался о возвращении назад в свой город. Ему предложили работу, которая позволила бы ему финансово помогать семье. Также он мог бы подумать над возвращением к учебе.

Однако страх остаться на несколько месяцев без лечения заставил все его ужасы вернуться. Я описываю фрагмент из сессии того времени.

 

П: Я боюсь, что я превращусь в бабочку.

 

А: Объясни это немного подробнее, потому что я не понял.

 

Пациент говорит немного больше.

 

А: Может ли быть, что ты боишься быть хрупким человеком, что если ты будешь лететь, то тебя сдует ветром, что ты упадешь при первом порыве и сойдешь с ума? Я помню, как ты рассказывал мне в первые дни твоего лечения, что в больнице, куда ты был госпитализирован, была женщина, думавшая, что она прозрачная бабочка.

 

П: А, да. Она думала, что она прозрачная и хрупкая бабочка. Такая тонкая и прозрачная, как бабочка. Вы правы, я помню, это та, что никогда не хотела есть. Эй, д-р Розенфельд, у Вас есть память! Вы действительно помните!

 

Это очень важно для пациента – обнаружить, что аналитик держит в памяти и контейнирует все, что пациент говорит и чувствует. Благодаря этому пациент чувствует себя контейнированным в психике аналитика.

 

А: Прямо сейчас, когда ты собираешься поехать назад на несколько месяцев в (свой город), ты боишься, что если меня там не будет, то ты сойдешь с ума и снова будешь госпитализирован... Ты боишься быть хрупкой бабочкой, которая может снова впасть в психоз.

 

Принятие окончательного решения и прощальные разговоры иллюстрируют период, когда мы прорабатывали интенсивные переживания Абеляра по поводу расставания. Это пример того, что он хрупок и чувствителен к сепарациям, и что он воспринимает их как необратимые разрывы или смерти. Здесь, в этом примере, Абеляр способен вербализовать страх сепарации вместо разыгрывания в психозе, что случилось, когда его отец ушел из дома. Это прощание со мной является исправлением травматического отъезда отца. В том прощании концентрируются и репрезентируются все резкие сепарации и потери, от которых он страдал, начиная с 18-месячного возраста. Его проработка добавляет ясности в понимание психотического эпизода, а также страха провала в пустоту, который Тастин (Tustin, 1990b) называет «черной дырой».

Мы можем добавить еще несколько гипотез, относящихся к переживаниям по поводу прощания: опустошение самости является эквивалентом потери интроекций во внутреннем мире Абеляра. Тело включено в это переживание потери. Часть тела отбывает или «улетает» вместе с реальным потерянным объектом, с которым смешан субъект.

Эта гипотеза базируется на модели, которая может быть описана так: когда сосок вынут изо рта младенца, из-за интенсивного смешения младенец чувствует, что уходя, сосок забирает с собой его губы, нёбо и язык.

Важно подчеркнуть, что некоторые пациенты не способны символизировать (Segal, 1994). Другие выражают это только на языке тела через психосоматические заболевания. В другой статье (Rosenfeld, 1992b) я описываю пациентку, которая, когда бы она не должна была прощаться или перед отпуском терапевта, до крови повреждала свои губы или нёбо. Эта пациентка была помещена в отделение интенсивной терапии из-за повреждений своих губ в течение длительного отпуска терапевта.

В этих случаях отлучение от груди не происходит природно и нормально, а воспринимается как потеря частей тела с каждой сепарацией.

Это то, что происходит в переносе на меня. Абеляр так же считает, что теряет части своего тела, и что остается только с хрупкими крыльями бабочки (см. сессию, где он превращается в бабочку). Поразительно, что в данном случае это происходит на уровне фантазии, которую он мог вербализовать.

Когда Абеляр вернулся к своим сессиям спустя несколько месяцев, случилось кое-что очень трогательное и важное:

Сессия начинается с того, что пациент просит воды.

 

Затем он ощупывает стол... скользит по нему рукой, трогает и бережно ощупывает мебель... Затем он садится на пол как ребенок... садится на подушку... и всматривается в мое лицо.

 

В этой сессии я призываю весь свой опыт в качестве детского аналитика вместе с опытом наблюдения за матерью и младенцем.

В моменты проявлений примитивного или психотического переноса, а также в те моменты, когда он становится 18-ти месячным младенцем, моя техника близка к детскому психоанализу, но это по-прежнему психоанализ и психоанализ переноса.

Первоначальный контакт между матерью и младенцем воссоздается в переносе через: (1) контакт глаз; (2) повторение вокализаций младенца или лепет, который обычно отражается родителями; (3) напевание мелодий с матерью или отцом; (4) то, что интересно соотнести с наблюдаемым мною в Норвегии: у местных лапландских матерей есть специальная и уникальная мелодия для каждого из детей – «jokl», мелодия без слов, которая никогда не путается с мелодиями для других детей у этой же матери; (5) первичный кожный контакт с матерью: когда пациент нежно трогает и прикасается к мебели в моем офисе, он актуализирует, задействует, разыгрывает этот опыт; (6) кожный контакт, вместе с ее знакомым запахом и голосом, создает понятие матери или психологической кожи, которая окутывает и контейнирует его (A. Anzieu, 2000; Bick, 1968; Freud, 1914; Reid, 1997). 

Эти вещи Абеляр не может выразить в словах – именно аналитик должен найти этому опыту имя. В каждой терапии пациент нуждается в том, чтобы выразить невыразимое и назвать непоименованное – особенно пациент, посылающий невербальные сигналы, когда у него нет языка, с помощью которого он мог бы выразить себя.

 

Тогда я проинтерпретировал:

 

А: Ты опознаешь эту мебель, каждый угол моего офиса... Это как если бы ты говорил: «Где я?... В какой стране? Чили, аббатство в Бразилии... Аргентина?... И кто вы, доктор?» Ты всматриваешься в мое лицо, чтобы понять, кто рядом с тобой... папа, мама... Или я сосед, который взял тебя, когда тебе было полтора года? Ты снова переживаешь свои полтора года... делая со мной то, что случилось, когда ты потерял знакомые лица и улыбки папы, мамы, и дедушки... Сегодня ты заново переживаешь это...

 

П (лежит внизу на полу на подушках... молчание): «Я даже не знаю, кто был этот сосед».

 

(Молчание).

 

П: Все эти изменения ужасны.

 

А: Ты говоришь о переживании расставания со мной в эти несколько месяцев... Это словно Абеляр едет обратно домой, и ему сложно узнавать утраченные лица доктора Дэвида, папы, мамы.... Сегодня ты как когда тебе было полтора года... эти глаза... это доктор Дэвид... кто это?»

 

П: Как я могу доверять новому лицу, если все до этого закончилось плохо?

 

«Абеляр и Элоиза»

 

«Абеляр и Элоиза» – это широко известная история любви, произошедшая в Париже 1118 года; многие поэты и музыканты описывают в своих произведениях трагизм сексуальной кары в этой любовной истории.

В сессии я интерпретирую то, что происходит во внутреннем мире пациента, а также отношения с интроецированными объектами в его инфантильном мире. Психоаналитическая работа с тем, что происходит в первичных интроекциях, является основой для понимания внутреннего мира моего пациента. К тому времени его способность фантазировать или говорить об этом была слаба. Он не мог ни вербализовать, ни символизировать этот опыт.

Нарушение нормального развития, как сексуального, так и личности в целом, базируется на этой неспособности. Поэтому я ссылаюсь в конце сессии, которую сейчас опишу, на другую сессию, центрированную на сексуальности.

 

Абеляр начинает сессию, говоря:

 

П: Мне снилось, что я был с девушкой – Элоизой... подругой из школы, которая была сверху меня... но одета, и мы так танцевали...Это мой первый эротический сон.

(Молчание).

 

Затем Абеляр продолжает говорить, что он ходил на футбольный матч с друзьями – говорит, что немного испугался, когда была перестрелка... фаны бросались чем попало... полицейские с собаками приготовили дубинки, чтобы разнимать людей... фаны... дубинки и полицейские собаки, лающие на людей... Я испугался...

 

А: Это произошло в реальности, это правда – но самое важное то, что это есть в твоем внутреннем мире... внутри твоей психики с того времени, когда ты был ребенком... Эта сцена присутствует всегда, день и ночь... эта идея, что секс всегда означает пытку, собаки, которые кусают и насилуют... электрические удары, удары полицейскими дубинками... Все эти ужасные садистские фантазии о том, что такое сексуальная связь, сдерживают тебя... тормозят, останавливают, парализуют тебя... и эта вера, что половой акт является пыткой, кусанием, электрическим ударом, или бомбами, которые убивают, все еще внутри тебя... это твой внутренний мир, Абеляр... это то, как ты фантазируешь, то, что удерживает тебя от сексуальных отношений.

 

(Молчание).

 

А: на прошлой неделе я сказал тебе кое-что мучительное, и ты ответил криком, «Доктор, перестаньте делать мне так больно!»... как если бы ты считал меня мучителем и выкрикивал так, как ты точно знал, кричала твоя мать, когда они пытали ее... военные...

 

П: Это слишком, все вместе это слишком...

 

(Молчание).

 

П: Легче пойти на стадион смотреть футбольный матч... Мне нужно какое-то развлечение... понимаете?

 

Внутренний мир и первичная сцена

 

Первичная сцена – это фантазия, которая может доминировать в самости. Так же как ребенок воображает, что его психика наполнена движущимися объектами, таким же образом он воображает человека, которого видит, тоже наполненным объектами. Он проецирует происходящее внутри его психики, и полагает, что это происходит в теле его матери. Это случается только в том случае, если ребенок находит принимающее пространство – другими словами, мать, которая предлагает ему пространство внутри нее.

Если это пространство недостаточно, мы попадаем в недавно обнаруженный мир детей без проективной идентификации – то есть мир аутизма (Tustin, 1986).

 

Эрос

 

В сессиях появляется новый материал. После приблизительно полутора лет лечения пациент не мог еще иметь сексуальных отношений, но принес еще одно сексуальное сновидение:

 

П: Прошлой ночью мне снилась девушка, сидящая голой у меня на коленях. Я был очень горячим, возбужденным, с эрегированным пенисом. Лучше иметь секс или мастурбировать, чем иметь эротические сны?

 

Я говорю ему, что это сновидение является очень важным знаком, что даже среди террора, который остался в детской психике Абеляра, может появиться секс (Green, 1997).

 

А: У тебя не было возможности иметь здоровую подростковость или здоровую сексуальность. Так ты прятал печальные вещи – пытки, переезды, исчезновение родителей, убийство дедушки, уход отца из дома, психиатрическую госпитализацию... Пряча печальные вещи, ты также прятал и хорошие моменты твоей жизни...

 

П: (плачет молча).

 

Пиноккио: заключительная стадия лечения

 

Я считаю, что заключительная стадия лечения началась, когда пациент вместе со своей бабушкой решил вернуться в свою родную страну, чтобы жить там. Я должен пояснить, что его отец, так же, как и его мать и ее новый партнер, вернулись в Чили и нашли работу. На сессиях в эти месяцы материал был связан с размышлениями о том, как может протекать жизнь Абеляра, его работа и учеба в разных странах, а также как он собирается сохранить контакт со мной.

Когда была установлена дата возвращения в Чили, Абеляр часто спрашивал меня, сколько дней осталось до его отъезда. Мы договорились, что он будет приезжать каждые несколько месяцев для контроля медикаментозного лечения д-ром В. и для сессий со мной.

Самым важным на этой заключительной стадии было то, что пациент мог говорить о расставании, прощании, психической и физической боли, мог выражать свои переживания в словах и в песнях.

Мои контрпереносные чувства, связанные с разговорами о прощании и конце его лечения заставили меня снова думать о «хрупкости бабочки» Абеляра, которую я увидел в предыдущих сессиях. Я думал, что он всегда будет нуждаться в некоторой поддержке и лечении.

После прощания я вспомнил и напевал много дней красивую бразильскую песню. Ее слова говорят:

 

Грусть не имеет конца,

Счастье – имеет…

Счастье – как перо,

Которое ветер несет по воздуху.

Оно летит так легко,

Но его жизнь коротка

Оно требует все время ветра.

Грусть не имеет конца,

Счастье – имеет.

 

Vinicius de Moraes&Antonio Carlos Jobim, A felicidade

 

Вот сессия, которая достаточно хорошо отображает заключительные стадии лечения, описывая структурные изменения в психике Абеляра и в его образе тела:

 

Пациент, как и во время многих других сессий, ходит по офису. В какой-то момент он просматривает мой книжный шкаф и вынимает книгу Пиноккио Коллоди. Он смотрит на иллюстрации периода написания книги и замечает на одном из рисунков Пиноккио – разваленного, брошенного на пол, разбросанного на части. Он показывает пальцем на картинку, не говоря ничего (Rosenfeld, 2001b).

 

Я интерпретирую: «Ты хочешь показать мне без слов, что случилось с маленьким Абеляром, когда ему было 18 месяцев: его выбросили через окно к соседям, чтобы защитить от военных, разрушавших дом его родителей. На картинке ты видишь то, как ты чувствовал себя, выброшенным, отданным в дом бабушки».

 

Абеляр продолжает листать книгу о Пиноккио и видит картинку, где Пиноккио умирает и оживает. Он снова указывает пальцем на картинку, где появляется защищающая фея, которая оживляет и лечит его.

 

А: С помощью картинки и твоего молчания ты показываешь мне, как ужасно было чувствовать, что часть психики Абеляра умерла, когда ему было 18 месяцев. Словно они убили нормальное детское развитие. Эта часть Абеляра, которую ты видишь на картинке – это ты, это все то, что принадлежит ребенку Абеляру, что умерло в течение его жизни. Но ты также показываешь мне своим пальцем, что возможно восстановить и сделать деревянное тело снова живым – разваленное тело, брошенное на землю возле соседского дома – и позволить родиться ребенку из плоти и крови, который чувствует свое тело, свои эмоции, свои радости, и свой эротизм.

 

Пациент молчит, его глаза печальные.

 

А: Абеляр, послушай меня: когда ты позволяешь себе разблокировать эти горестные вещи, ты страдаешь, но ты размораживаешь и другие, счастливые, моменты своей жизни. Потому что у тебя также были другие, счастливые, моменты в жизни.

 

П: Это словно я не чувствовал своего тела. Это словно мой подростковый период проходил, а я никогда не чувствовал своего тела – словно мое тело не существовало.

 

После нескольких ассоциаций пациента, я интерпретирую:

 

А: То, что ты рассказываешь мне – это о том, как сильно ты блокировал, замораживал свои физические и сексуальные переживания. И о том, что ты словно не чувствовал, что у тебя есть тело – тело из плоти и крови исчезло. Ты делал со своим телом то же самое, что и со многими счастливыми и прекрасными моментами в жизни, которые были у тебя. Сейчас у тебя есть сексуальные фантазии с эрекцией. Ты как Пиноккио, который перестает быть деревянной куклой и становится человеком из плоти и крови.

Этот Пиноккио сегодня здесь, на сессии.

 

 

Выводы 1

 

Я представил читателю сессии, передающие наиболее интенсивные, примитивные и неконтролируемые аспекты внутреннего мира Абеляра, обнаруженные на протяжении первых месяцев лечения. Каждая психоаналитическая сессия является отражением внутреннего мира пациента.

 

Контрперенос

 

Размышляя по поводу контрпереноса, я описал момент, когда был тронут до слез рассказом Абеляра о пытках, испытанных его матерью. Я также пережил сильные эмоции, когда в другой сессии он рассказал мне, как мужчина (конечно, ассоциирующийся с его отцом) подвергался пыткам разрядами электрического тока.

Я также описал, как я, не отдавая себе отчета сознательно, напевал несколько дней одну мелодию, когда Абеляр прекратил лечение, чтобы вернуться в Чили, и только потом понял, что она выражала мое волнение по поводу будущего пациента. Эта песня отчетливо передавала мои тревоги в контрпереносе. Другими словами, даже я, в конце концов, использовал мелодии и песни для выражения моих контрпереносных чувств, переживая вновь сессии, в которых Абеляр чувствовал себя хрупкой бабочкой.

Методологически контрперенос является гипотезой, создаваемой терапевтом в своей работе. Это не «истина в последней инстанции», а рабочая гипотеза, которая должна использоваться, чтобы мыслить. Интенсивные чувства передаются нам детьми, подростками, невротическими и психотическими пациентами с помощью механизмов, о которых мы пока знаем очень мало: проекция, проективная идентификация, парадоксальные сообщения, фонология или музыка голоса, «ломаные» фразы или синтаксические и семантические разрывы речи, и тому подобное. С точки зрения диагностики и анализа, то, как говорит пациент, является таким же богатым источником информации, как воспоминания и сновидения в невротическом случае. Я согласен с тем, что стиль и манера речи – это сообщение для расшифровки (D.Anzieu, 1986; De Mijolla, 2001; Laplanche&Pontalis, 1967; Liberman, 1970 – 72; Оgden, 1994; Rosembaum&Sonne, 1986).

 

Идеальный дедушка

 

Убитый дедушка является личностью, которая существовала в сознании бабушки и внука как идеал. Оставаясь в памяти многих людей в своей стране, любимый и уважаемый, он был живым в душе пациента. Эта идеальная фигура заменила фигуру реального отца и служила хорошей моделью для идентификации.

В конце главы я привожу стихотворение, в котором упоминается Дон Кихот – рыцарь, отстаивающий свои идеалы в борьбе с ветряными мельницами... это был дедушка Абеляра.

 

Агрессия и техника

 

Мы должны быть очень осторожными в аналитической технике с пациентами, которые пережили ужасные реальные травматические события, и не интерпретировать агрессию и ненависть слишком быстро. Например, я не помню, чтобы какой-либо аналитик когда-нибудь интерпретировал «ненависть и зависть к маленькой сестре» пациенту, чья младшая сестра была убита у него на глазах нацистами в концлагере Аушвитц (Branik & Rosenfeld-Prusak, 1995; Eickhoff, 1986; Perren-Klinger, 1995).

 

Винникотт в От педиатрии к психоанализу (1992) рассматривает значение отца как объекта, предоставляющего «холдинг» матери и обеспечивающего ей поддержку через способность к конфронтации с проблемами (Painceira Plot, 1997).

Сильные разочарования или травмы могут привести к потере предыдущих интроекций, запятнать, стереть внутренние объектные отношения.

Я расширяю некоторые представления об аутизме использованием модели или гипотезы «инкапсулированного аутизма» для объяснения того, почему определенные пациенты способны создавать механизмы сохранения инфантильных отношений. Я рассматриваю аутизм как состояние психики, создающееся для того, чтобы обеспечить защитную раковину от чего-либо внешнего, что воспринимается как опасное.

Эта чрезвычайная аутистическая защита является системой выживания, спасения от исчезновения. Это – «быть или не быть». Такие дети либо конструируют подобные защиты, либо чувствуют себя уничтоженными или исчезнувшими. Такое переживание существенно отличается от процессов расщепления или вытеснения при истериях.

Теория инкапсулированного аутизма как модель, полезная для понимания механизма сохранения памяти детства, была принята Ф. Тастин (Tustin, 2000), которая писала (с.885): «Под влиянием статьи Розенфельда я осознала, что аутизм имеет функцию защиты и сохранения».

«Инкапсуляционная модель» предполагает защитные ограждения для ранних идентификаций, которые позже обнаруживаются довольно хорошо сохраненными – в случае Абеляра – музыка, колыбельные. Первичные инфантильные отношения были хорошо «сохранены» в его психике; они вышли на первый план только в тот момент лечения, когда он почувствовал себя контейнированным в стабильных отношениях.

            Динамика восстановления первичных инфантильных отношений зависит от предшествующей структуры психики пациента и возможности получить замену исчезнувшим родителям – для Абеляра этой возможностью была бабушка, начиная с 18 месяцев и на протяжении длительного периода. Это важно, особенно в возрасте, когда восприятие времени чрезвычайно чувствительно и интенсивно, и когда минуты отсутствия могут означать долгие месяцы в психике ребенка. Короткие разлуки или микроскопические изменения могут провоцировать огромные эффекты у чувствительных детей (Corominas, 1998; Ferrari, 1997; Geissmann & Geissmann, 2000; Hochmann, 1997).              

 

Альварес и Райд (Alvares & Reid, 1999) так описывают эту чувствительность:

 

            Есть дельта на юго-востоке Аляски, где крошечное изменение температуры каждую весну – от нуля до только одного градуса – расплавляет огромный ледник. Маленькое изменение приносит большие каскады льда, иногда высотой в двадцать этажей, падающие вниз. Это вызывает также движение: все перемешивается. Ил несется вниз по дельте, а морская вода – назад в залив. Результатом является великое колесо плодородия, огромное ботаническое и биологическое рагу дикой природы и планктона.

Как и ледник, ребенок порой реагирует на относительно небольшие изменения в эмоциональной температуре внутри себя или в ком-то еще важном для него: это может привести в результате к каскадам чувства, которые ребенку может быть сложно регулировать.

 

Шекспир также выражает эту особую чувствительность в проживании времени, когда Гамлет выходит ночью искать привидение, которое возможно является духом его отца. Диалог с ним начинается в сумерках, когда Гамлет кричит: «Святители небесные, спасите!» И затем: «Отец мой, Гамлет, Король, властитель датский, отвечай!» (Гамлет, Акт 1, Сцена 4).

Но лишь несколькими абзацами ниже Шекспир говорит нам, что сейчас рассветает. Внутреннее переживание течения времени – вот что Шекспир хочет передать. Это показывает, как мог чувствовать себя Абеляр в возрасте 18 месяцев.

Хауцель (Houzel, 2000b) описывает неспособность ребенка встретить внезапную утрату и расставание с теми психическими средствами, которыми он обладает в данный момент. Он отмечает, что когда аутичные дети оказываются способными проявлять и выражать эти болезненные переживания ампутации, они практически всегда локализуют их во рту.

Хауцель также говорит, что в целях избегания психических катастроф и срывов в случае внезапной разлуки, материнский субъект должен остановить так называемые «тревоги падения». Он поясняет это метафорически: каждый успех ранней коммуникации младенца сродни обеспечению альпинистом себе точки опоры во льду, чтобы зацепиться и совершить подъем, предотвращая смертоносное падение с вершины горы.

Это также относится к определению Винникотом того, что он называет «психотическая депрессия» (Winnicott, 1958).

 

Контейнирование пациента в переносе 

 

Контейнирование пациента – холдинг – означает в переносе предоставление ему возможности видеть, что кто-то может помнить сказанное им месяцы назад. Это предоставление пациенту возможности «исследования» в переносе, что он принят и храним другой психикой или памятью.

Именно это я показал Абеляру, когда вспомнил женщину-бабочку, о которой он говорил мне месяцы ранее. То, что Абеляр ответил радостно и с энтузиазмом – это выражение радости присутствия в психике терапевта. Это и было тем, что я делал: давал ему ощущение контейнированности в психике терапевта.

 

Выводы 2

 

Выбор техники

 

Нет потери чувства реальности – нет бредовой идеи, нет заблуждения.

В какой-то момент анализа стало технически важным сказать Абеляру, что я не депрессивный человек, и что я могу принять все его страдания. Другими словами, на протяжении терапии я позволял ему раскрывать и повторять в переносе всю его инфантильную историю, связанную с отцом и матерью. Основываясь на материале переноса, можно сказать, что пациент был ребенком, который всегда старался заботиться о депрессивных, слабых и хрупких матери и отце. На протяжении лечения я позволял этим детским связям раскрыться в переносе, что коррелирует со сказанным Фрейдом (Freud, 1914f). Это были связи ребенка, пытающегося заботиться о депрессивных и хрупких родителях, представленных терапевтом в переносе.

С точки зрения техники я предпочитаю работать с этими связями только в пределах переноса. Другими словами, на протяжении лечения некоторых пациентов я могу несколько месяцев не упоминать слова «мать» или «отец», потому что я пытаюсь сначала дать пациенту возможность заново интенсивно пережить эти связи и чувства в переносе со мной. Только по прошествии некоторого времени я уже мог интерпретировать этому пациенту, что «я не депрессивная, меланхоличная и суицидальная личность, о которой ты должен заботиться...» Позже пациент обнаружил для себя – с помощью моих интерпретаций – что я не депрессивная мать, не кто-то, намеревающийся совершить суицид. Через анализ переноса я дал ему возможность понять, что я здесь для того, чтобы заботиться о нем, демонстрируя образ устойчивого аналитика, с уверенным голосом, обеспечивающего безопасность и контейнирование.

Образ безопасности и контейнирования можно сообщать пациенту через мелодику голоса, через уверенный, глубокий, ясный тембр (Liberman, 1970 – 72).

Возможно мелодия голоса – или фонология, как это называется в теории коммуникации – является самым важным элементом, которым мы располагаем для передачи сильного и надежного образа аналитика. Это технический момент лечения, предлагаемый мною на рассмотрение коллегам.

 

Теория: роль отца

 

Процесс творчества и обучения, который мы называем «ролью отца», является скорее динамическим процессом, нежели статическим определением.

В случае Абеляра нужно было проанализировать вину пациента по отношению к отцовскому уходу из дома, а также и его эдипальную вину за принятие отцовской роли.

Необходимо подчеркнуть важную роль, которую отец играет на очень ранней стадии развития ребенка; многие авторы обращали внимание на этот момент. Фрейд был первым, кто описал во множестве работ раннюю функцию отца (Freud, 1898а, 1950 (1892 – 1899), 1900а (гл. 4), 1950d, 1908c,1912 – 13); этот концепт также развивался Кляйн (Klein, 1945) и ее последователями.

Кляйн говорит, что ребенок ищет аспекты отца в материнском теле, и развивает идею о раннем Эдиповом комплексе. Она приписывает этому комплексу ранние тревоги: очень ранние ситуации тревоги и вины приводят к чрезмерной фиксации на первичных стадиях организации либидо, и в ответ появляется тенденция регрессировать к этим ранним стадиям. Таким образом, эдипальное развитие затрудняется, и генитальная организация не может быть прочно установлена. В представленном здесь случае, так же как и в других примерах, Эдипов комплекс начинает развиваться нормально, когда спадают ранние тревоги.

Кляйн думает о чем-то большем, чем отношения с частичными объектами, и предполагает, что ребенок ассоциирует восприятие этих частичных объектов со своей матерью и отцом. Она отмечает, что фрустрация и удовлетворение придают форму отношениям между младенцем и «хорошей и любимой» и «плохой и ненавидимой» грудью, и добавляет: «Эти два конфликтующих типа отношений с материнской грудью перенесены на скрытые отношения с отцовским пенисом» (Кlein, 1945).

Мельтцер считает, что коитус или первичная сцена является сценой, представленной во внутреннем мире ребенка, где внутренние объекты находятся в движении. Самость может достигать проективной идентификации с внутренними объектами.

В цитате Кляйн, приведенной выше, речь идет о преэдипальном уровне; в следующем отрывке из работы Фрейда обсуждается ранняя роль матери:

 

…Возможно, было бы безопаснее сказать «с родителями»; поскольку прежде чем ребенок получает определенные знания о различиях между полами, о нехватке пениса, он не видит разницы в значимости отца и матери (Freud, 1934b, с. 31; Freud, 1914с).

 

Чтобы подчеркнуть преэдипальное значение матери, так же как и идентификацию с отцом, я бы хотел расшифровать одно из лучших описаний Фрейдом ранней роли матери, что очень важно в случае Абеляра.

В главе об идентификации в работе «Психология групп» (Freud, 1921с, с. 105) Фрейд говорит: «Идентификация известна психоанализу как самое раннее проявление эмоциональной связи с другим лицом».

В описании того, что является фундаментом для создания психической жизни пациента, Фрейд также подчеркивает важность матери в ранний период (Freud, 1921с):

 

«Итак, у него две психологически различные связи – с матерью – чисто сексуальная захваченность объектом, с отцом – идентификация по типу уподобления. Обе связи некоторое время сосуществуют, не влияя друг на друга и не мешая друг другу. Вследствие непрерывно продолжающейся унификации психической жизни они, наконец, встречаются, и, как следствие этого сочетания, возникает нормальный Эдипов комплекс (с. 105)».

 

Идентификации и интроекции, которым уделяется особое внимание в представленном клиническом случае, не являются единственно возможными объяснениями, позволяющими нам понять все психозы; психозы не всегда вызываются нарушением в идентификациях или через идентификацию с психотическим отцом и/или матерью.

Фрейд уделил большое внимание идентификации как жизненно важному механизму для психического аппарата, конституирующему и модифицирующему этот аппарат, особенно в статье о нарциссизме (1914с), где он описывает эго-идеал и совесть.

В «Печали и меланхолии» (1917е) он использует сам термин «идентификация» для описания этого механизма. Он описывает переход от нарциссического выбора объекта к проработке потери этого объекта, а также путь, по которому патологическая проработка скорби приводит к нарциссической идентификации, то, как объект становится частью психического аппарата.

Выражение «тень объекта падает на эго» является метафорой. Объект проникает в психический аппарат как часть самого эго. Эта часть является диссоциированной и создает связь с остальной частью эго. Таким образом, Фрейд объясняет источник суперэго: через скорбь по эдипальным объектам. Нарциссические идентификации осуществляются через нарциссические выборы объекта. Эти идентификации укрепляют первичные идентификации (Ahumada, 1990; Brudny, 1991; Freud, 1939а).

Это не совсем правда, что вторичные идентификации имеют лучшие прогнозы чем первичные: нарушенные идентификации являются проблемой, и прогноз не зависит от того первичные они или вторичные. Они являются фактами развития.

Эти идентификации, вдобавок к интроекциям, как результату скорби по эдипальным объектам, образуют суперэго. Примитивные идентификации имеют место на ранней стадии; вторичные идентификации устанавливаются позже как результат скорби по объекту (Bion, 1967; Etchegoyen, 1999; Freud, 1921с, 1924b, 1924d).

В своих лекциях по теориям Фрейда Авенбург (Avenburg, 1975) говорит, что фрейдовский концепт первичной и вторичной идентификации порой неоднозначен, и их определение зависит от фрейдовского интереса и уровня его анализа в разных работах. Он добавляет, что в некоторых текстах Фрейда преэдипальные идентификации могут быть поняты как первичные, а в других – ясно, что все вторичные идентификации являются последователями эдиповых.

Идентификации являются мнемоническими следами восприятий, и как таковые, согласно Фрейду, они не утрачиваются; в то время как отношения между этими следами теряются (Freud, 1924b).

Я считаю, что все идентификации могут быть утрачены в результате травматического эпизода, как я уже описал в статье об идентификации в контексте нацизма. Эти пациенты могут потерять интроецированных отцов, среди других проблем, из-за прагматических парадоксов, которым они подвергались: если индивид идентифицируется со своим отцом как с мужчиной, он убит, потому что он мужчина, а если он идентифицируется с ним, как с евреем, он убит потому, что он еврей (Rosenfeld, 1986).

То же самое происходит с нашим пациентом Абеляром, который утрачивает свои идентификации с отцом, даже если сама потеря не перманентна. Исчезновения отца, когда Абеляру было 18 месяцев и годы спустя, его отказ от семьи через развод вызывают в нем тот же самый прагматический парадокс (типичный для психозов): «Это потому, что он не любит меня, это означает, что он никогда не любил меня; следовательно, я не могу ничего использовать из того, что он дал мне. Все это было ложью». Именно таким образом его самость расшифровывает уход отца из семьи при разводе.

Эдипальное убийство – вина, вызванная фантазией эдипального убийства – осложняет проблему; в представленном случае факт отцовского ухода и развода разрушает структуры эго. Восстановление этих структур является, насколько это возможно, функцией психоаналитика. Это может быть видно в моей работе в переносе.

Интроективные идентификации не остаются неизменными. Это постоянное движение и изменение. Интроекции также могут быть утрачены как связи отношений между мнемоническими следами (Rosenfeld, 1992b).

Как клиницист, я интересуюсь созданием или восстановлением роли отца в контексте переноса. Назначение лекарств, что можно и что нельзя, ограничения времени, фиксированное расписание, правила сеттинга – это некоторые из многих разных способов создания порядка, указания на различия и обеспечения возможности существования общего семантического универсума.

Каждый член семьи может частично нести аспекты «роли отца» и даже представлять его в некоторых случаях. То, что является важным, так это отцовская задача или роль ответственного за прояснение, распутывание и анализ того, что известно из теории коммуникации как парадоксальные послания или прагматические парадоксы, и за помощь ребенку справляться с ними.

Существуют сообщения, которые специалисты теории коммуникации определяют как способные к порождению реальных, конкретных эффектов и модифицирования самости и поведения того, кто их получает (Liberman, 1970 – 72; Thomä & Kächele, 1988; Watzlawick, Beavin & Jackson, 1967).

Я особенно хочу подчеркнуть значение двойных посланий, противоречивых команд, уклончивых ответов, обесценивающих комментариев, способных привести ребенка, получающего их, к буквальному безумию: термин «прагматический» указывает, что эти послания приводят к реальным и конкретным последствиям.

Про роль отца можно сказать – это роль того, кто распознает. В психозе этой роли недостает; парадоксальные сообщения, исходящие от матери или других членов первичной группы, не исправляются. Семья не предоставляет ребенку помощи в высвобождении из прагматических парадоксов, в которые оба, мать и ребенок, погружены. Давайте отметим, что сутью парадоксальных сообщений является то, что ничего из сделанного или сказанного ребенком не рассматривается как правильное или адекватное; что бы он не ответил, это будет рассмотрено как неправильное. Ребенку остается только один путь: фрагментировать свою самость, стать безумным, или попытаться устранить источник сообщения, либо внешне либо внутри себя. Роль отца выполняется только тогда, когда первичные тревоги ребенка находят соответствующий холдинг, то есть отцовская роль существует как психологическое присутствие, а не только как физическое. Фактическое присутствие отца в семье не дает гарантии существования отцовской роли: некоторые отцы присутствуют целый день и являются, тем не менее, еще отсутствующими психологически. Истинным питанием для самости является эмоциональная и психологическая забота.

Подводя итог: роль отца особенно важна и значима на преэдипальных стадиях. Его отсутствие является корнем психоза, и роль отца на эдипальной стадии приходит только позже. Я вернусь к этой теме далее.

Мы сказали ранее, что роль отца – это одна из ролей, которую должна брать на себя малая или первичная группа, где развивается ребенок. Это роль холдинга, контейнирования аффектов, тревог и страхов. Эта роль дополняет и неразрывно связана с материнской ролью, и обе конституируют диалектический процесс.

Отец должен быть способен принять проективные идентификации и модифицировать их до того, как они будут отосланы обратно, и он должен также быть способен выдерживать проективные идентификации, которые являются посягающими и паразитическими. Он должен иметь свободное время и пространство.

Важный аспект отцовской принимающей способности – что должно дополняться материнской, принимающей женской ролью – это его способность контейнировать в его внутреннем пространстве страхи ребенка, аффекты, психотические тревоги и паразитические проективные идентификации. Быть принимающим – это не значит быть женщиной или женственным. Принятие необходимо для контейнирования ребенка, для создания психологического конверта, защитной кожи для него, и эта задача включает обоих родителей. Некоторые концепты внутреннего пространства, принятия, отсылающие к женскому телу, как единственно способному заботиться и давать жизнь ребенку, очевидно, связаны исключительно с женщиной-матерью.

Если нет отцовского и материнского пространства как целого, способного принять проективные идентификации младенца, ребенок не узнает ни как развить эти полезные идентификации, ни как интроецировать их. Сплоченные сиблинги могут компенсировать отсутствие матери, сплоченная группа может заменить отсутствующую отцовскую роль.

Роль отца полезна только когда она удовлетворяет нужды каждой стадии развития, которую проходит ребенок. Постоянная и надежная роль отца, и устойчивая привязанность являются необходимым условием развития доверия у ребенка. Непостоянство может вызывать разочарования. Серьезные разочарования или травмы могут запятнать или стереть внутренние объектные отношения и вызвать потерю предыдущих интроекций. Существует постоянная потребность в поддержке, сопровождении и помощи, оказываемой внутреннему миру, так чтобы он мог вмещать функции обладания объектами, и роли, благодаря которым могут развиваться фантазии.

Первичная сцена – это разыгрывание отцовских и материнских ролей в движении; это стадия, наполненная персонажами. Как я наблюдал в моей работе с детьми, отсутствие третьего затрудняет осмысление трехмерного пространства.

Хорошо известно, что функция отца или реальный отец играет ведущую роль в Эдиповом комплексе; его структурирование и разрешение являются фундаментальными для всего психического структурирования. Следовательно, и я подчеркиваю это, отцовская роль – это роль того, кто распознает сообщения, роль фасилитатора первичной группы.

Одна из граней роли отца заключается в обеспечении аффективной когерентностью сенсаций и ощущений в мире живых объектов, окружающих ребенка. Эта роль не может быть отделена от роли матери.

Мужской персонаж, играющий роль отца, должен позволять и способствовать развитию маскулинной сексуальной идентификации, делать возможной сексуальную дифференциацию, таким образом, приводя к завершению длительный процесс развития. Этого можно достичь, только если возможна дифференциация между внешним и внутренним, «я» и «ты», заполненным психическим пространством и пустотой, через создание психологического концепта кожи, обволакивания и контейнирования с помощью знакомого голоса, запаха, прикосновения и мелодики.

Только когда преэдипальные роли выполнены, становится возможным войти в мир целостных объектов и Эдипова комплекса, описанного Фрейдом. Только тогда могут переживаться депрессивные тревоги и интроективные идентификации целостного объекта. В некоторых обществах социальные коды назначают мужчине-отцу роль конфронтирования внешней реальности. Но благодаря опыту отношений с серьезно больными пациентами – наркозависимыми, психотическими, и так далее – я больше узнал о существовании микрокультур, имеющих свои собственные особые коды.

Очевидно, что структура человеческих отношений и связей сложна и запутана, и ребенок оказывается включенным в это глобальное целое. У сына или дочери есть его или ее собственные иллюзии или способы справляться с шизоидными, параноидными или депрессивными фантазиями. Ребенок может иметь свои собственные расстройства, аффектируя восприятие интроекций в его внутреннем мире; он может также иметь его собственную особую манеру использования проективной идентификации, либо в виде нормальной коммуникации, либо в виде омнипотентности. Разумеется, здесь есть место также и зависти, и ненависти.

Функционирование роли отца иногда зависит от ребенка. Младенец, который отворачивается, отказываясь от груди и отторгая заботу матери, не позволяет матери быть матерью. Некоторые дети не позволяют отцу быть отцом.

Роль отца не существует как вещь в себе. Как раз наоборот: эта роль является долгим и возможно никогда не заканчивающимся диалектическим процессом созидания и научения.

 

Депривации и сепарации в детстве и

их отношение к сексуальным расстройствам:

сексуальные трудности и кастрационные фантазии

 

Давайте теперь рассмотрим тему кастрации: мы можем говорить как об эдипальной, так и о преэдипальной – более примитивной – кастрации. Примитивная кастрация воспринимается как потеря или дезинтеграция частей тела. МакДугалл (McDougall, 1990) описывает это следующим образом:

 

«Сепарационная тревога является прототипом кастрационной тревоги, присутствие и отсутствие матери являются факторами, вокруг которых будет строиться первая эдипальная структура… Травма первичной кастрации, выраженная в страхе дезинтеграции тела и потери идентичности, неизменно оставляет следы в сексуальных нарушениях».

 

Джонс (Jones, 1962) определяет некоторые типы примитивной кастрации и описывает ее как полную потерю либидо и стимула в сексуальном контакте: он называет это aphanisis (на греческом).

К теме роли отца я бы хотел процитировать фрейдовского «Леонардо» (1910с), где он описывает следующие ситуации:

 

1. роль, которую отец играет в эротическом развитии сына;

2. отец, который отсутствует с самого начала: «Я был... сильно впечатлен случаями, в которых отец отсутствовал с самого начала...», – говорит Фрейд;

3. функция отца в выборе противоположного пола. Я цитирую Фрейда: «Действительно, очень похоже на то, что присутствие сильного отца гарантировало бы, что сын принял бы верное решение в своем выборе объекта, а именно, выбрал кого-то противоположного пола». В этом диалектическом взаимодействии необходимы и женские, и мужские фигуры.

 

В Леонардо (Freud, 1910с) Фрейд описывает модель травматического разрыва, который вызывает ранние изменения эго. Важно подчеркнуть интерес Фрейда к ранним изменениям эго не только в этой работе о Леонардо, но также и в работе «Анализ конечный и бесконечный» (Freud, 1937а; см. также Sandler, 1991).

 

В представленном здесь клиническом материале я бы хотел подчеркнуть важность преэдипального материала и важность ранней материнской роли.

Клинический материал показывает также переносные гомосексуальные фантазии – точнее, мы можем сделать вывод о существовании гомосексуальных переносных фантазий, которые пациент развивает по отношению к терапевту, одновременно желая и боясь их осуществления.

Возможно, появление и обсуждение на протяжении лечения эротических и инцестуозных фантазий является для пациента способом демонстрации себя мужчиной, который возбуждается женщинами, и избегания, таким образом, женских гомосексуальных эротических чувств по отношению к терапевту.

Мы можем предположить, что он искал своего отца, играя роль женщины, веря, что только таким способом он может быть любим. Можно также расширить эту теорию, мысля в терминах маскулинно-фемининной спутанности или амбивалентности.

 

Заключение

 

Коротко: аутистическая инкапсуляция, которая сохраняет наиболее ценные элементы самости перед лицом пугающего внешнего мира, может иногда сохранять многие интроекции и идентификации и предотвращать их полную потерю. Есть дети, чьи внутренние раны всегда открыты и болезненны. Одна из целей аутистической инкапсуляции – сберечь предыдущую интроекцию личности, которая была поспешно интегрирована.

На основе опыта может быть создана модель, показывающая, что многие дети в процессе аутистической инкапсуляции становятся изолированными в «бункере» функционирования, так что процессы развития кажутся протекающими далее нормально. Это моя гипотеза, перенесенная на взрослых пациентов.

Я оставлю читателям возможность сделать собственные выводы из этих теоретических обсуждений, связанных с представленным клиническим случаем.

Однако иногда сама по себе теория не может охватить все богатство и диалектику клинического психоанализа. Клиническая практика с ее взаимодействиями проективных идентификаций, интроекций, и диалектического обмена переноса/контрпереноса является часто более богатой, динамичной и диалектичной, чем большинство теорий.

 

Завершая эту статью, я понимаю, что некоторые вещи не могут быть облечены в слова. Как я могу выразить в словах музыку на протяжении сессий? Могут ли состояния боли, ужаса, страдания и счастья передаваться с помощью одних только слов?

То, что я хочу сказать, лучше было выражено поэтом, Хорхе Луисом Борхесом:

 

«Я подошел сейчас к непередаваемому в словах моменту моей истории, и здесь начинается моя писательская беспомощность. Всякий язык – это алфавит символов, проявление которых предполагает прошлое, разделяемое собеседниками. Но как я могу передать другим Алеф, бесконечность, которую едва ли может вместить в себя и мой трепещущий разум?»

 

                                                                              Хорхе Луис Борхес, El Aleph (в Borges, 2001)

 

Мы увидели в этой истории юношу Абеляра, принесшего с собой столь многое непередаваемое в словах, в том числе, и музыку своего детства. Как сказал поэт

 

…se creía acabado, solo y pobre,
sin saber de qué música era dueño;
atravesando el fondo de algún sueño,
por él ya andaban don Quijote y Sancho.

 

(...задумавшийся, бедный, одинокий,

Не зная музыки, звучащей в нем,

Пересекает он глубины снов,

Где скачут дон Кихот и Санчо.)

 

Хорхе Луис Борхес, Un soldado de Urbina (в Borges, 2001)